Письма другу: Утопленник

Мой милый друг!
Здравствуй!
Я обещал рассказывать тебе новости.
У нас жарко, но прошедшая неделя расстроила тягучей прохладой, пробирающим арктическим дыханием и ночными заморозками, заставившими достать из гардеробов подзабытые куртки. Старики-дачники с укором глядели на лиловые тучи, гадая, не погубят ли они урожай. Некоторые вышли из дома налегке, как привыкли уже — в рубашках да футболках. Бледные, с гусиной кожей, зябко и торопливо сновали они по тротуарам.
Прохлада принесла с собой и необъяснимую апатию, которую так умеет разогнать спелая весна. Хмурым у многих стало настроение, мрачные мысли полезли в голову. Признаюсь, и я оказался в их числе. Однако в воскресенье произошел неизбежный перелом, стремительно пронеслись по области и отгремели озоновые грозы, ветер мощно гнул непокорные деревья к земле, прошелся чесом по лугам, погулял по посевам, зыбью посеребрил реку, что разделяет город надвое. К вечеру волнение улеглось, тучи рассеялись и вот – у нас спокойно и все теплеет.
Неделя минувшая ознаменовалась печальным событием, о котором шепчется народ. Я был на рынке, и внимание мое привлек разговор трех женщин. По виду им – за шестьдесят. Одна – неряшливая невзрачная торговка живой рыбой, другая – сухонькая, степенная, чинная, плохонько, но строго одетая, ядовито-рыжая, крашенная, с угольными нарисованными бровями и отвратительно яркими губами. Явно в прошлом не простой человек. И с ними женщина, грузная и седая, лицо — глубокие морщины и блеклые усталые глаза, плечи скошены под тяжестью лет. Таких нынче встретишь нередко.
Переговариваются, покачивают головами и тихо о чем-то спорят. Что объединило столь разных людей? Из любопытства подошел и сделал вид, что изучаю ценники, осматриваю толстолобика, карасиков и карпят, тесно набитых в грязные пластиковые бачки на прилавке, высовывающих круглые рты из воды и жадно хватающих воздух. Интересуюсь у торговки, давно ли выловлена рыба и где, получаю раздраженный взгляд и голос прокуренный – нате вам, здрасьте, и двух часов не прошло, как поймали, в пруду поймали, где же еще. И чего только ходят, спрашивают? Будем брать? Осторожно ввязываюсь в беседу, интересуюсь, что случилось. Взгляд торговки леденеет, глаза сужаются, но на счастье вступает женщина с усталым лицом, объясняет спокойно.
Оказывается, обсуждают новость. Вчера из пруда, что на северной окраине, вытащили утопленника. Парень молодой. Как погиб – неизвестно. Подробностей никто не знает. Как обычно слухи множатся, и каждый божится, что слышал все из первых уст. Дескать, знает семью покойного, а у кого-то знакомый учился вместе с ним, иные врут, что знакомы с водолазом, поднявшим тело из придонного ила. И спорят же, спорят…
Сама же семейная трагедия словно уходит в болотную жижу и вязнет так, что скоро уже не отличить правду от лжи, вымысел от реальности. Не утопленник волнует торговок — им надо обсосать историю да выбросить, начисто о ней забыв. Меня же она потрясла, эта история. Оказывается, искали парня с неделю. Ты же знаешь, мой милый друг, как быстро и слаженно действуют теперь волонтеры. Пропал человек, и на поиски выходят десятки людей, сотни. Сменяют друг друга, разбивают местность на квадраты, назначают ответственных, старших, поддерживают связь, собираются в условленный час в условленных местах – отдохнуть и обсудить.
Так же было и у нас — искали. Говорят, и тому, видимо, можно верить, что ушел парень прогуляться. А домой не вернулся. Потому и интерес. Поразительно как чужая беда приманивает людей, не способных к помощи и состраданию, как увлекают и захватывают их самые мрачные подробности, как верят они самым ужасным небылицам, как смакуют детали.
— А я говорю — от несчастной любви, — торговка отвлекает от налезших мыслей, отстаивает свое. – У нас тут соседка ихняя работает, Валька, мясом торгует вон в том ряду. Так она вчера с матерью его до позднего пробыла, успокаивала и все узнала. Любовь у него со школы была. Крутила перед ним хвостом. Он и так к ней, и сяк, и замуж звал. Парень хороший, работящий. А она за другого собралась — за богатого. Он к ней на разговор – руки на себя, говорит, наложу! А она смеется – не наложишь! Теперь счастья ей не видать, с таким-то камнем в душе счастлив не будешь, никакие деньги не спасут.
Поморщилась брезгливо степенная дама, поджала губы, но дождалась, когда торговка умолкнет.
— Все было совершенно иначе, — заявила безапелляционно, и быстро задвигались, зашелестели яркие губы, словно боялась, что перебьют. – Болен он был. Врачи поставили диагноз. Предупредили, что скоро начнутся судороги, тело станет неметь, а мышцы откажут. Сляжет в постель, а живым у него только мозг останется. Деньги родным велели собирать на лекарства, чтобы страдания его облегчить, потому что болезнь новая, неизлечимая. Денег надо много. Квартиру пришлось бы продать. А жить с такой болезнью можно хоть сорок лет и все мучайся. Хотел семье помочь.
— Да ну, — презрительно отмахнулась торговка. – Любовь у него несчастная была.
— Упокой, Господи, душу…- шепнула, быстро перекрестившись, женщина с усталым лицом.
— Постойте, но разве утонул он не случайно? – спросил я.
— Как утонул?..
— Как это бывает, когда человек гибнет при несчастном случае. Решил искупаться и утонул. Может быть, вода была холодной. Вспомните, какая прохладная стояла неделя. Ногу свело, например. Может быть, не рассчитал силы и заплыл слишком далеко. Или течение… Хотя, конечно же нет, не течение, ведь это пруд. Но почему вы думаете, что… любовь или болезнь? И по какому праву судите его?
Ответом стало молчание. Меня не поняли, это очевидно.
— Лучше бы его не находили, — внезапно проронила женщина с усталым лицом.
— Что? Как? Почему?!
— Отняли у матери надежду, — объяснила, помолчав. – Все эти дни она верила в то, что ее сын жив. Молилась и верила в то, что, должно быть, загулял. Злилась, плакала, боялась, но простила бы, когда вернулся бы домой.
— Но он бы не вернулся, мы же знаем…
— Все равно мать жила бы надеждой, что однажды вернется, — отрезала зло. — Год, пять лет, десять, всю жизнь. А теперь чем ей жить? Похоронит и все.
Я взглянул на них, на любопытных, и оставил, ушел, так и не купив рыбы, что жадно зевала в омертвевшей воде.
По пути домой размышлял над жизнью и смертью, над временем. Оно скоро все сотрет, как делает это всегда. Сотрет и торговку, и степенную даму. Размышлял о надежде и о том, права ли была та женщина с усталым лицом. Что сказала бы она, случись такое с ней, с ее сыном? Точно выбрала бы надежду? Или предпочла бы ходить на могилу и оплакивать умершее чадо, достоверно зная, что можно и нужно его оплакивать? Какое из страданий больше, горше, болезненней?
Вероятно, ты ожидаешь от меня совершенно иных вестей, мой милый друг, но как быть, когда известие промелькнет на лентах и исчезнет, а люди долго еще будут его обсуждать? Мы никогда не узнаем, конечно, что произошло. Была ли роковая любовь?
А может, виноваты парадоксы времени? Оно, непостижимое, ведь делит как-то нас, разводит в истории, словно в насмешку соединяя и разъединяя прошлое, будущее и настоящее. Жил человек, радовался, огорчался, мечтал, любил. И мы – я и ты, и та торговка, — жили в то же самое время, радовались, огорчались, мечтали, любили. Он ушел, а мы остались. Мы все еще можем мечтать и любить, а он – уже нет.
Думая о времени, я вдруг осознал, что оно способно разделять и в пространстве. Взгляни хотя бы на нас, мой милый друг. Четко определенная проклятая секунда разлучила нас, и мы живем теперь вероятнее всего в одной стране, но в разных городах. Ты видишь то же солнце, что и я, ту же луну и те же звезды, слышишь те же песни и смотришь те же фильмы. Наверняка вспоминаешь о прошлом, как и я. Время у нас общее, но такое разное, такое личное и такое непреодолимое.
Соединит ли оно нас вновь? Я очень на это надеюсь.
Где ты, мой милый друг?
До свидания, мой милый друг!


С 28.07.2017 возможность комментирования на сайте закрыта
Обсуждение новостей доступно в соцсетях